Александра Воробьёва,
кандидат философских наук, лектор «Интеллектуальных сред».

«Учиться в вузе: бесполезно, вредно, не нужно». Подобные высказывания звучат от блогеров, на самых разных тусовках, даже сами студенты зачастую придерживаются этого мнения. Статус университета давно перестал быть устойчивым, а множественные сообщения о скандалах в высших учебных заведениях только подогревают отрицательную общественную оценку.

На чём же базируется дискредитация университетов? Очевидно, на примитивной капиталистической логике.

Действительно, одним из самых распространённых аргументов – это тот, что наличие диплома не гарантирует высокую зарплату. Работает это обвинение только, если материальный ресурс рассматривается как высшее благо.

Однако есть и другие, более глубокие основания для критики. Например, фиксируется падение уровня знаний и навыков, получаемых студентами вузов, особенно если мы говорим не о самых топовых университетах страны. Причина и в пресловутой бюрократизации, и в плохо продуманных стандартах, и в отборе – как учащихся, так и обучающих. Преподаватели загружены работой, их научная деятельность слабо поощряется, а занятия зачастую сводятся к проверке знаний, которые студенты каким-то образом должны добывать самостоятельно. С другой стороны, и сами студенты часто «отсиживают» пары, имея слабый интерес к сути получаемой специальности. Для многих из них баллы намного важнее, чем возможность узнать что-то новое и даже поучаствовать в действительно полезных практических занятиях. Стоит заметить, что здесь нет вины студентов, поскольку понять, какие занятия полезны и интересны – это сложная задача на фоне множества проходных семинаров и лекций.

Ситуация даже хуже, чем кажется, потому что студенты не просто теряют время и силы, зачастую у них создаётся негативный образ будущей профессии и образовательного процесса. Вопрос риторический: как много людей после окончания вуза хотят писать статьи, выступать с докладами, участвовать в дискуссиях?

То есть сопротивление или даже отвращение возникает именно к тем практикам, которые были частью обучения.

После открытых семинаров по сократическому диалогу я несколько раз слышала в качестве критики: «Я почувствовал себя как будто в университете». У людей складывается паттерн: как в университете = плохо. И это при том, что мы говорим о посетителях образовательного мероприятия, которые знали, что их ждёт интеллектуальная работа и выбрали её самостоятельно. Они не против обучения вообще, они против того формата, с которым столкнулись в университете.

Я знаю людей, которые заинтересовались философией, но, придя в вуз, разочаровались в ней. И это неудивительно, поскольку множество постоянно меняющихся требований, изматывающая борьба за баллы, подневольность студента не могут сформировать привлекательный образ дисциплины.

Можно очень долго говорить о том, почему университет в руинах и как именно он разрушен. Эта мысль давно и подробно была раскрыта Биллом Ридингсом. Он зафиксировал утрату большой идеи Университета: формирования разумного культурного национального сознания. И хотя критики вроде Иэна Маклина указывают на слишком универсалистское толкование Ридингсом функциональности вузов и, возможно, радикальное риторическое оформление высказанных идей, кризисное состояние университета почти не вызывает сомнений.

Так значит ли это, что получение высшего образования не нужно? Нет, и я постараюсь обосновать свою позицию.

В условиях социальной бедности университет сохраняет функции социализации и предоставления формального статуса.

Мой аргумент может показаться смешным для тех, кто уже с детского возраста обнаружил себя в благотворной социальной среде и мог наблюдать подходящее место для себя как общественного субъекта. Однако такое положение индивида в современном мире – редкая удача. И я говорю сейчас не столько про материальное положение, сколько про слабые, а то и вовсе отсутствующие связи внутри социальных групп и между ними.

Что такое социальная бедность? Для иллюстрации возьмём схематичный пример: девочка Н., которая учится в одиннадцатом классе. Её мама работает продавцом, а папа рабочим на заводе. Летом семья любит купаться на речке, а зимой досуг преимущественно домашний, перед телевизором. Иногда в гости приходят мамины коллеги с работы. В школе у девочки Н. две подруги, одна из них – отличница, которая мечтает стать инженером и любит математику (Н. не любит цифры), другая же беспечна и мало задумывается о будущем. Есть ещё успешная тётя из Москвы, о ней девочка мало знает, но периодически получает от неё дорогие подарки. Но вот наступает время выпускных экзаменов. Девочке пора определяться: кем стать после школы, идти ли в университет, искать ли работу уже сейчас? Однако есть проблема: её социальные связи скудны (мама, папа, тётя), либо слабы (школьные подруги скоро отдалятся), а главное, она плохо понимает, как эти связи налаживать и как их использовать для обустройства в мире. В описанный мной портрет можно было бы ещё добавить просмотр соцсетей, однако в основу взята история моей жизни, а тогда интернет был совсем другим.

Социальная бедность здесь – это однообразие социальных ролей и моделей поведения, преобладание индивидуального взаимодействия над общественным. Мы находимся в ситуации, когда плотная социальная среда – редкость.

Итак, девочка Н. имеет мало шансов на полноценную социализацию. Риски такой ситуации отлично показала Анна Валуйских в пьесе «Базовый тариф». В этом произведении раскрыта драма девушки, которая стремится избежать повторения родительского сценария, но всё равно становится его заложницей. Трагизм пьесы не в том, что героиня проживает «обычную» жизнь, а в том, что даже при наличии желания она не может выбрать другую социальную роль.

Университет же, при всех его несомненных минусах, даёт шанс выйти из «базового тарифа».

Во-первых, за счёт простого формального статуса: студент вуза, бакалавр наук. Человек получает новое имя, новую роль, у него появляется идентичность, которой раньше не было и которая появляется благодаря собственным усилиям. «Я могу стать другим, чем был», – теперь у него есть реальные основания так думать.

Во-вторых, студент встречает людей, которых он не мог бы увидеть в своём прежнем окружении. И не просто видит, но слушает их, беседует на протяжении многих часов. Эти люди связаны с его новым статусом. В большей или меньшей степени они несут на себе отпечаток своей профессии. Сколько бы мы ни читали книги, ни смотрели видео в интернете, но встреча с живым настоящим человеком – его речью, жестами, реакциями, поведением, – даёт самое яркое и реалистичное впечатление. Происходит то, что философы называют «онтологизация». Возникает установка: «Так бывает».

Что значит «так»? Да хотя бы иначе, не как в «базовом тарифе». Эта мысль не является новой сама по себе, ведь вряд ли девочка Н. не догадывалась о существовании людей за пределами её круга. Но тогда они существовали в качестве мифологических бестелесных существ, они были идеями, образами с фотографий, словами в книгах. Как это происходит, описал Марсель Пруст. В третьем романе цикла «В поисках утраченного времени» главный герой менялся по мере того, как мифические Германты из газет, разговоров и воображения стали настоящими Германтами, с которыми он пил чай. Иное становится знанием только тогда, когда человек постигает его своим опытом и умом.

Когда я поступала на философию, я уже знала о некоторых мыслителях, читала биографию Ницше, имела представление о жизни Сократа. Но меня беспокоил вопрос: а есть ли такие люди сейчас? Я их не находила. Создавалось впечатление интеллектуального вакуума. Первый год учёбы в университете был настоящим откровением, просто потому, что я своими глазами увидела и своими ушами услышала, как мои одногруппники и преподаватель дискутируют о проблемах философии дольше 10 минут подряд, причём всерьёз.

Возможно, столь острое впечатление обусловлено редкостью моей профессии или личными особенностями. Однако дело не в том, какие эмоции вызывает обучение в вузе. Даже если студент не вовлечён в учёбу, он видит на парах примеры специалистов своей области, погружается в дискурс профессии, для него приоткрывается новая сфера социальной жизни.

В-третьих, студент пересекается с наукой. Я говорю «пересекается», потому что в зависимости от вуза и активности самого студента прямой встречи может так и не произойти. Сегодня наука и университеты живут как отдалившиеся супруги: иногда видятся, иногда решают общие бытовые задачи, часто занимают одну территорию. Но студент, который четыре года слоняется по коридорам корпусов, всё же получает реальный шанс столкнуться с наукой, хотя бы постоять в её тени.

Что же тут хорошего? Научная деятельность, какой бы атомизированной она ни была в современном обществе, всё ещё требует кооперации и коллективности, а следовательно, и социализации тоже. Корпоративность встроена в ген науки, без неё невозможны публикации монографий и статей, присуждение степеней, технические разработки. Поэтому, сталкиваясь с наукой, студент встречается с большой социальной институцией, что даёт ему хотя бы небольшое представление о социальности как явлении. Для человека из бедной социальной среды, который может оказаться оторван от общества настолько, что даже не верит в его существование, это важно, даже если он не станет учёным.

Я описала самый скромный вариант развития событий. В более продвинутом сценарии студент может стать участником неформальных коллективных практик, поехать на раскопки, поработать в лаборатории, посетить летнюю школу вуза, причём даже не обязательно своего. Статус студента позволяет ему не только посещать пары, но и получить минимальное признание среди специалистов, быть замеченным на конференции, открытой лекции, презентации книги и тоту подобных мероприятиях.

Догадается ли девочка Н. о своих возможностях? Не погрязнет ли в рутине учёбы? Не возникнет ли у неё непреодолимое отторжение от своего статуса, университету и обществу в целом? Этого мы сказать не можем. Однако путь к «базовому тарифу» всегда открыт. И мне представляется куда более печальной ситуация, когда кроме этого тарифа на горизонте возможностей так ничего и не открылось.