Оскар Бренифье,
философ-практик, директор Парижского института практической философии

Меня часто обвиняют в злоупотреблении властью в обсуждениях, особенно когда я задаю вопросы людям, иногда даже не будучи с ними знакомым. Это обвинение основано на устойчивом недоразумении относительно самой природы вопрошания. Верно, что вопрос устанавливает асимметрию: тот, кто спрашивает, инициирует диалог и ставит другого в позицию отвечающего. Но смешивать эту асимметрию с захватом власти, который к тому же считают произвольным – значит давать поверхностное, даже робкое прочтение ситуации.

Вопрошание – это не прежде всего осуществление власти, это риск отказа. Ведь многие не желают вступать в содержательный обмен, предпочитая условности, светские любезности, защитные формулы или даже радикальность монолога. Тогда вопрос встречает отказ от взаимодействия, иногда даже агрессию, как будто сама просьба мыслить вместе является формой насилия. Тот, кто спрашивает, тем самым подвергает себя этому отказу, без всякой гарантии рациональности или взаимности. Но риск на этом не заканчивается. Когда другой соглашается ответить, возникает новое требование: необходимо принять этот ответ. Вопрошание обязывает взять на себя ответственность за сказанное, рассматривать его, соотноситься с ним, следовать по пути, который не обязательно является собственным.

Спрашивающий должен стать гибким, войти в схему мышления другого, исследовать его высказывания изнутри, не проецируя собственные категории.

Нужно быть творческим, уметь вообразить различные углы рассмотрения, различные рабочие гипотезы. Необходимо отличать уклончивые или неуместные ответы от неожиданных, но уместных. Это предполагает подлинную дистанцию по отношению к самому себе, приостановку интерпретативных рефлексов и ожиданий, а также открытость неожиданному.

Наконец, вопрошание требует постоянного самообладания. Повторяющиеся отказы, враждебные реакции и попытки дисквалификации не являются пустяком; они нередко равносильны символическому убийству, отрицанию самой легитимности вопрошающей речи. Удерживать эту позицию, не поддаваясь насилию, озлоблению или уходу, – это требует внутренней дисциплины, которую редко признают. Таким образом, то, что воспринимается как злоупотребление властью, зачастую является противоположным: открытостью, принятой уязвимостью, выбором дискомфорта во имя подлинного диалога, и даже формой смирения. Власть стремится навязать себя без обратной связи, тогда как вопрошание без ропота принимает возможность неудачи. И именно здесь оно перестаёт быть доминированием и становится практикой мышления, личной аскезой.

Само собой разумеется, что те, кто ограничивается обменом любезностями, воспроизводством привычных социальных ритуалов, не подвергаются ни вызову, ни обвинению в стремлении к контролю. Они никого не тревожат, поскольку негласно принимают социальный пакт – не мутить стоячую воду. Их речь безобидна именно потому, что ни к чему не обязывает. Они, безусловно, не захватывают власть, но и остаются бессильными: каждый замкнут в своём, защищён условной дистанцией. Или же они довольствуются банальной игрой обмена мнениями, без вовлечённости и углубления; в худшем случае они сталкиваются с противоположными мнениями, различными возражениями. Любая подлинная инициатива понять другого, любая попытка открыть пространство мышления воспринимаются тогда как акт власти и вызывает тревогу, зависть или раздражение. Но подобные реакции свидетельствуют не столько об этической бдительности, сколько о защитном эгоцентризме: отвергается не доминирование, а столкновение с инаковостью и риск, который оно влечёт.

Те, кто начинает осваивать вопрошание, осознают трудность такого упражнения, ответственность, которую оно предполагает: это действительно форма власти, но власть неудобная, нестабильная и рискованная. Те, кто критикует эту практику, не улавливают тревожащего измерения вопрошающей позиции, в которой легко поверить в свои благие намерения и испытывать фрустрацию из-за реакций других, чувствовать себя непонятым или даже жертвой. Парадоксальным образом обучение вопрошанию есть на деле школа смирения.

Тем не менее было бы наивно игнорировать, что вопрошание может переживаться как форма злоупотребления властью. В некоторых контекстах – иерархических или публичных – когда оно возникает без подготовки и согласия, оно может «обнажать», ставить человека в чрезмерно затруднительное положение, даже вынуждать его раскрывать себя, что само по себе не обязательно является проблемой, пока остаётся возможность отказа. Игнорировать эту сторону означало бы отрицать переживание другого и слепо навязывать, под видом мышления, неосознанную асимметрию. Поэтому необходимо уметь оценивать последствия вопрошания, соизмерять его возможные эффекты, знать, когда приостановить, сместить или переформулировать вопрос, когда его следует отложить или изменить, если он не может быть принят без насилия, а иногда даже отказаться от этой позиции и сменить регистр. Это не означает отказа от риска или подчинения страху, ибо позиция вопрошания предполагает сохранение требования доверия к себе и к другому, опираясь на предположение о способности каждого отвечать и мыслить рационально. Однако это требование имеет и свои искажения.

Вопрошание становится злоупотреблением, когда превращается в манипулятивную процедуру.

Замаскированные риторические вопросы, цепочки вопросов, произвольно загоняющие в ловушку, настойчивость вопреки явным признакам отказа или дискомфорта, использование вопроса как инструмента дисквалификации. В этих случаях речь уже идёт не об открытии пространства мышления, а о принуждении или умалении другого. Поэтому необходимо уметь распознавать эти формы и ограничивать их использование, поскольку их игнорирование не просто ослабляет вопрошание, но подрывает его легитимность.

Разумеется, отказ отвечать может исходить из вполне обоснованной этической бдительности, но он же может выражать трудность в том, чтобы открыться или вступить в требовательный обмен, чего любой ценой стремятся избежать сторонники «доброжелательности». Однако было бы упрощением односторонне сводить его смысл лишь к этому: отказ отвечать может быть также легитимным выбором, выражением фундаментальной свободы – не вступать в данное взаимодействие вовсе или не делать этого в данный момент.

То, что вопрошание устанавливает асимметрию и может переживаться как вторжение, не подлежит сомнению; поэтому оно требует такта и компетентности, внимания и самообладания со стороны спрашивающего, хотя бы ради эффективности. То, что вопрошание устанавливает асимметрию и может переживаться как вторжение, не подлежит сомнению; поэтому оно требует такта и компетентности, внимания и самообладания со стороны спрашивающего, хотя бы ради эффективности.

Отказ отвечать может также быть связан с усталостью, страхом разоблачения или прошлым травматическим опытом – и это вполне понятно. Таким образом, в некоторых случаях критика власти может быть оправданной, и признание этих издержек не ослабляет вопрошание, а уточняет его условия. Но когда любой вопрос систематически воспринимается как агрессия, отвергается уже не только доминирование, но сама инаковость. Различие особенно заметно между разовым, ситуативным отказом и систематическим отказом от вопросов как таковых.

Очень часто чрезмерная тревожность драматизирует вопрошание, фиксируя его смысл и нейтрализуя его воздействие: вопрос становится тревожащим, а не интересным, угрозой, а не возможностью; он перестаёт быть исследованием и превращается в пространство защиты. Однако, если вопрошание и связано с риском, его можно рассматривать и как форму игры – в смысле испытания без гарантии, где нечто может измениться, не подвергаясь непосредственной угрозе. Без этого игрового измерения, понимаемого как открытое и недефенсивное (необоронительное) движение, диалог обречён на распад.

В таком случае вопрос тревожит не столько по своей природе, сколько из-за неспособности мыслить его как игру, то есть как пространство эксперимента, где смысл не задан заранее.

Ибо такое пространство предполагает принятие непредсказуемого и неконтролируемого, примирение с авантюрой мышления, отказ от иллюзии контроля над тем, что будет сказано, понято или раскрыто. Именно эту утрату контроля многие и отвергают, предпочитая безопасность заранее установленных смыслов риску подлинной трансформации.