Владислав Гуренко,
кандидат философских наук.

Как самая амбициозная образовательная система Средневековья превратилась в главное интеллектуальное ругательство и почему спустя века ей требуется адвокат

Однажды Давид Тухманов, создатель бессмертных хитов, взял полки друга миниатюрную, почти игрушечную книжку. Надпись на обложке – «Из вагантов» – ничего ему не говорила. Кто это такие? Оказалось – странствующие поэты, вечные студенты, которые, едва выучившись, покидали родные места и уезжали на десять, а то и больше лет грызть латынь в университетских стенах. Так родилась песня – манифест бедного, но гордого «школяра». С нее мы и начинаем наш разговор, потому что в ней слышна та самая интонация, которую современный мир, кажется, безвозвратно утратил.

Теперь представьте себе другую сцену: поезд дальнего следования, купе, группа молодых людей едет на философскую конференцию. Слово за слово, и один из них, аспирант, роняет роковую фразу: «Я занимаюсь философией». Реакция попутчиков колеблется от почтительного восхищения до сурового неодобрения. Аргумент сантехника, меняющего трубы, прост и убийственен: «А зачем она мне нужна, ваша философия? Болтать – не мешки ворочать». Так в бытовом сознании живут два слова-изгоя: «схоластика» и «философия». Оба стали оскорблениями. «Ну, это уже философия», цедят сквозь зубы, имея в виду витание в облаках. «Какая-то схоластика!» – клеймят любую сухомыслицу и бесплодное теоретизирование.

Схоластике объявлена война. Ленивый в нее не плюнул, ленивый не пнул ее ногой. И я, ваш лектор, намерен занять в этом споре парадоксальную позицию. Я выступлю адвокатом дьявола. В католической процедуре канонизации так называли человека, который собирал и озвучивал все возможные доводы против причисления к лику святых. Сегодня это идиома: я берусь защищать того, кого единодушно осуждают.

Давайте выслушаем обвинительный акт. Схоластику называют бесплодным умствованием, символом средневекового «мракобесия», формальной зубрежкой, раболепным подчинением авторитетам, убивающим свободу мысли. Говорят, она потеряла всякую связь с реальностью, запершись в стенах монастырей. Даже в респектабельных научных изданиях порой мелькает пренебрежительное: мол, бедные студенты бездумно штудировали тексты, а нам такого не надо.

Терминологический детектив: Досуг, Остановка и прогулки Платона

Нам придется начать с этимологии, потому что в языке часто спрятана разгадка. Схоластика происходит от греческого scholê, и первый, самый расхожий перевод – «школа», «ученые занятия». Но чем была scholê для античного человека? Прежде всего – досуг, свободное время. Время, которое появляется, когда городская культура достигает расцвета, а общество расслаивается на элиты и массы. Именно элиты могли позволить себе роскошь интеллектуального досуга. Подобно тому, как невероятное разнообразие стилей китайского кунг-фу родилось из избытка свободного времени у аристократов, так и римская или позднеантичная scholê была пространством свободной работы ума.

Но есть и второй, почти забытый смысл – «остановка». Чтобы понять его, перенесемся мысленным взором на фреску Рафаэля «Афинская школа». В центре, под величественными сводами, шагают Платон с Аристотелем. Они беседуют на ходу, и это не художественный вымысел, а отражение реальной античной традиции – «перипатетики», обучения в движении, прогулок по портикам и площадям.

Школа как «остановка» бросила этому вызов. Можно ли мыслить объект, не двигаясь к нему? Можно ли познать суть вещи, не видя ее перед собой? Да, но для этого нужно замедлиться. Нужно сесть, подобно фигуре Цицерона на той же фреске, и сосредоточиться. Сама идея учебного класса, где мы стационарно воспринимаем знание, выросла именно отсюда. Не случайно в поздней античности многих мыслителей уважительно называли «схоластиками» – это был синоним звания «теоретика», человека, способного работать с чистой мыслью.

Рождение системы: Карл Великий и великая компиляция

Как же этот импульс превратился в систему? Точкой отсчета можно считать фигуру Алкуина Йоркского, которого король франков Карл Великий пригласил ко двору для амбициозной задачи: обучить детей из привилегированных сословий. Ученость была уделом элит. Чем же занимались в этих первых школах?

Они изучали языки, писали и – вот главный ключ – комментировали тексты: святых, философов, древних авторов. Перед ними стояла колоссальная задача каталогизации, систематизации и сведения множества трудов в единую непротиворечивую концепцию. По сути, они учились тому, что сегодня назвали бы искусством реферирования. Слово «реферат» восходит к латинскому referre – докладывать, сообщать. Студент учится сводить воедино идеи из десятка разных источников, и горе тому, кто этого не умеет. Дворцовая Академия Карла Великого, где проходили эти занятия, стала котлом, в котором выплавлялись будущие интеллектуалы.

Игра в философов и тайный язык загадок

Вот тут-то и пора разбить первый миф – о «формальной зубрежке». Обучение было пронизано практиками, которые сегодня назвали бы интерактивными и игровыми.

Представьте себе игру в псевдонимы. Студент, проштудировавший Платона, Аристотеля входит в роль. Он не пересказывает, а становится персонажем. У нас происходит целая театральная сценка, где спорят, например, Аристотель и Платон. – Уважаемый господин Аристотель, что вы думаете о происхождении идей? – Я полагаю, что Платон преувеличил. Это не идеи, а формы. – Что скажете, господин Платон? – Я отвечу, что те априорные формы сознания, которые вы, мой уважаемый оппонент, выявили, по сути, и есть мои идеи. Ваше отрицание некорректно. Великая польза этого упражнения – не просто в риторике. Это способность отчуждаться от своего «я» и страха ошибки, умение перестраивать мышление, входя в парадигму другого философа. Это и есть фундамент критического мышления.

Другая, не менее мощная, практика – разгадывание энигм, загадок. Возьмем для примера творение епископа Альдхельма:

Некогда пел поэт своим красноречием Славный. Бросимся вместе туда, куда Бог и Фортуна прикажут. Древние люди меня госпожой называли напрасно, Ибо всем миром один употреблен Христос милосердным. (Отгадка: Судьба.)

Или знаменитая, чрезвычайно сложная загадка о роженице близнецов, где нужно соединить математический расчет с образным рядом. Суть этого метода не в том, чтобы найти ответ, а в моменте «переключения». Чтобы разгадать загадку, нужно выйти из той плоскости, в которую вводит текст, и встать на другую. Именно этому и учили схоласты: умению дрейфовать между конкретным и абстрактным, между символическим и обыденным.

Высший пилотаж демонстрирует история о студенте и колоколе. Преподаватель задает загадку: «Неживое, но болтает». Студент догадывается, что речь о колоколе. У того есть «язык» и «губы», он «говорит» звоном. Но правильным тоном считалось не выкрикнуть ответ, а задать наставнику встречный, наводящий вопрос: «А оно висит на башнях?» Преподаватель слышит этот вопрос и понимает: идея схвачена, сущность постигнута. Речь шла не об информации, а о схватывании сути – о том, чтобы, не видя ветра, понять, что он есть, и, не держа в руках монету, постичь природу денег.

Анатомия университета: 10 лет, ведущие к мантии

Давайте реконструируем путь, который проходил средневековый школяр. Это был мир, живший по своим жестоким, но справедливым законам. Юноши 14–15 лет поступали на младший факультет и поселялись в общежитиях. Само слово «университет» в те времена означало не комплекс зданий, а universitas – корпорацию, союз учащихся и преподавателей.

Путь начинался с посвящения. Традиции «прописки» новичков, которые бытуют и сегодня, – лишь слабый отблеск средневековых ритуалов. Новичков обваливали в грязи, заставляли проходить через унижения и психологический прессинг. Это было жестоко, но именно так выковывалось чувство принадлежности к братству, к корпорации, которое мы во многом утеряли. Именно этот образ лег в основу факультетов Хогвартса у Джоан Роулинг: университет – это, по сути, дом, где ты живешь год за годом в отрыве от семьи.

Учебная программа делилась на семь свободных искусств. Первый цикл – Тривиум: грамматика, диалектика (логика) и риторика. Освоив их за пару лет, студент становился бакалавром – фактически, помощником преподавателя. Следующая ступень – Квадривиум: арифметика, геометрия, музыка и астрономия. Пройдя их, он получал статус магистра и право перейти на один из старших факультетов: теологический, медицинский или юридический. Весь путь от абитуриента до выпускника занимал 8, а то и все 10 лет.

Учебный год тоже подчинялся своему ритму. Студенты разъезжались по домам на время больших вакаций (от лат. vacatio – освобождение, отсюда английское vacation – отпуск). А сигналом к отъезду часто служили звезды: когда на небе загорался Малый Пес, наступало время каникул (лат. canicula – собачка). Сами того не зная, мы до сих пор пользуемся этим астрономическим календарем.

Тремя столпами обучения были лекция, репетиция и диспутация. Лекция (от lectio – чтение) была искусством сведения: например, взять четыре разных Евангелия и на их основе прочитать студентам единый, непротиворечивый комментарий. Репетиция – это не простое «повторение пройденного». Это удержание живой нити знания. Метафора семинара (seminarium – рассадник) довершает картину: преподаватель – садовник, знания – семена, а студенты – та самая почва, в которую сеют «разумное, доброе, вечное». Но венец всего – диспут. Выпускной экзамен на степень магистра или доктора был настоящим интеллектуальным гладиаторством. Соискатель с рассвета до заката, без перерывов, спорил с каждым желающим по очереди. Ему не давали право защищать свою позицию – ему указывали, какую мысль доказывать. Ваша аксиома: «Сначала идеи, а потом вещи». Будьте любезны доказать, что «сначала вещи и только потом идеи». И победить в этом споре. Тот, кто говорил «сдаюсь», проваливал все. И только выстояв до темноты и переспорив последнего в очереди, измученный «мученик науки» наконец получал право надеть квадратную шапочку с кисточкой и мантию.

Бог, разум и «бритва»: главные вопросы высокой схоластики

Со временем интеллектуальная мысль, натренированная на загадках о колоколах и диспутах в школах, перешла от прикладных задач к предельным вопросам бытия. Началась эпоха Высокой схоластики, которую часто и ошибочно отождествляют со всем явлением.

Главных тем было три: проблема соотношения веры и разума, доказательства бытия Божия и спор об универсалиях (существует ли «идея человека» до конкретного Сократа или она рождается в нем самом?). На свет появились сложнейшие богословские концепции, например, апофатическое богословие – описание Бога через отрицание. Мы не знаем, кто Он, но точно знаем, кем Он не является. (Меня, кстати, зовут не Эдуард – это абсолютная истина, но имени моего вы пока не знаете.) И катафатическое богословие – описание через метафоры нашего опыта: Отец, Господин, Всеблагой.

В этой среде работали такие титаны, как Ансельм Кентерберийский и Уильям Оккам, подаривший миру знаменитую «Бритву Оккама» («Не следует множить сущее без необходимости»). Работал и Жан Буридан, которому приписывают метафору об «ослице Буридана», не способной выбрать между двумя стогами сена, — хотя в его собственных трудах, по иронии судьбы, никакой ослицы нет.

И вот тут мы должны окончательно разрушить миф о стадном мышлении и слепом подчинении авторитету. Иоанн Скот Эриугена писал прямо и бесстрашно: «Никто не восходит на небо через одну философию». Но если возникнет конфликт между авторитетом и разумом, он выберет разум. А Петр Абеляр, мой любимый теолог, человек драматической судьбы, возвел сомнение в абсолютный принцип. Он дерзко брал тексты Священного Писания, находил в них противоречия и сталкивал их, показывая, что даже это – повод для работы мысли, а не для догматической спячки. За это его в конце концов и обвинили в ереси, но сама смелость этого жеста достойна восхищения.

Современный суд: Что мы потеряли?

И вот я, адвокат дьявола, обращаюсь к нашим уважаемым присяжным – к вам. Кто сегодня обвиняет схоластику? Давайте посмотрим на современных обвинителей.

Где в нынешнем университете институт наставничества? Раньше к каждому новичку прикрепляли тьютора, который помогал ему плавно войти в корпорацию. Сейчас первокурсник варится в собственном соку. Он предоставлен сам себе. Где 10-летнее погружение в науку? Сегодня мы имеем трехлетнюю заочку и покупные дипломы. И эти люди говорят нам о «формальном подходе»? Где корпоративный дух, принадлежность к братству? Современные профкомы часто сводятся к безличному списанию процента со стипендии. Где чувство локтя, где общее дело? А что осталось от образования, когда оно ушло в «дистант» и Zoom? Схоластика была стационарна («остановка»!), требовала личного присутствия в аудитории, а за опоздания или пропуски штрафовали и студентов, и преподавателей. Сегодняшняя мягкотелость, когда отчислить студента почти невозможно, была бы просто немыслима. В схоластической системе ошибка каралась просто: «Пошел вон». Это была ответственность.

Мы слушаем вялые лекции, где преподаватель монотонно читает по бумажке, а студенты покорно записывают, оставляя на пальцах след от ручки. Мы называем семинаром пересказ того же самого конспекта. И после этого у нас хватает духа обвинять схоластику в формализме? Мы сами превратились в ту самую чистую форму, лишенную содержания. Как писал русский философ Николай Бердяев, где в современных исследователях былая смелость? Где новые Августины и Фомы Аквинские? Сегодняшние соискатели степеней озабочены не качеством и дерзостью идей, а получением «корочки». Дискуссия на защитах – часто пустая формальность. Не потому ли, утратив великую образовательную идею, университет, по выражению Билла Ридингса, лежит «в руинах»?

Ради справедливости, я должен признать одно обвинение. Схоластика действительно в какой-то момент потеряла связь с эмпирической реальностью. Она слишком увлеклась чистым ratio. Эту трагическую ошибку иллюстрирует знаменитый философский анекдот. Встречаются в саду Ансельм Кентерберийский и Фома Аквинский. – Есть ли у крота глаза? – начинает один. – Давайте рассудим. Глаза нужны, чтобы видеть свет. Но крот роет землю в полной темноте. Там, согласитесь, ничего не видно. Бог же премудр и не создает ничего лишнего. Значит, глаз у крота нет. – Логично. Но давайте уточним этот аргумент… Спор длится час за часом. Наконец, к ним подходит садовник и говорит: «Святые отцы, вам что, заняться нечем? Давайте я просто откопаю вам крота, и вы убедитесь». Философы переглядываются и сурово отвечают:

– Ты со своим кротом, а мы о нашем Кроте говорим! Наш крот, идеальный, куда более интересен. Современная эмпирическая наука родилась из этого вызова. Она сказала: «Ребята, вы замкнулись в своих небесных кротах. А мы изучим крота настоящего».

Приговор с отсрочкой

И все же, уважаемые присяжные заседатели, смотря на все плюсы и минусы, я прошу вас: либо вовсе снимите обвинение с этой великой интеллектуальной традиции, либо, как минимум, смягчите приговор.

Потому что схоластика – это не мракобесие. Это был светский, стационарный, рациональный образовательный проект, поставивший целью создание интеллектуальной элиты. Именно из схоластических диспутов родилась европейская наука. Именно церковь, которую клеймят за «мракобесие», нанимала на работу и Коперника, и Галилея, потому что им – астрономам – нужно было вычислять даты Пасхи. Во многих монастырях стояли обсерватории.

Нам есть чему у них поучиться. Умению останавливаться, чтобы мыслить. Умению спорить, отстаивая не свою точку зрения, а истину. Смелости сомневаться даже в авторитетах. И, пожалуй, главному – пониманию того, что загадка о колоколе и диспут о Боге суть явления одного порядка. Это работа мысли. И пока мы не вернем в университеты этот дух, мы рискуем так и остаться людьми, которые, не зная наследия, высокомерно плюют в колодец, из которого когда-то пили наши великие учителя.

Литература

1. Ридингс, Б. Университет в руинах. — М.: Издательский дом ВШЭ, 2010.
2. Коллини, С. Зачем нужны университеты? — М.: Издательский дом ВШЭ, 2016.
3. Штекль, А. История средневековой философии. — СПб.: Алетейя, 1996.
4. Альдхельм. Загадки (Aenigmata) / В кн.: Памятники средневековой латинской литературы IV–IX веков. — М.: Наука, 1970.