Автор: Алексей Савинов
И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с лысинкою на лбу, с своими проникающими словами: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» — и в этих проникающих словах звенели другие слова: «Я брат твой». И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной, образованной светскости, и, Боже! даже в том человеке, которого свет признает благородным и честным…
Н. Гоголь, Шинель
Все мы знаем историю, рассказанную Ницше, о том, как первобытных богов ужаса с помощью аполлонического инстинкта красоты свергли и заменили боги радости, порядка и меры. Олимпийцы — терапия ужасающей реальность, царства титанов. Титаны низвергнуты, но иногда они восстают, и тогда по миру проносится леденящая душу мелодия дионисийского дифирамба, возвещающая нарушение принципа индивидуации, стирание границ между индивидами.
Все сообщества, согласно Жирару, разделяют один фундаментальный страх (пусть и бессознательно, не называя его вслух или не осознавая его механизмов до конца) — страх утраты культурного порядка, регресса к хаосу. Культурный порядок конституируется системой различий, отношений, промежутков, где каждый элемент структуры соотносится определенным образом с другими элементами, обретая тем самым смысл внутри упорядоченного и организованного целого. Такова функция иерархии, классов, положений, степеней, системы обмена. Кризис системы — это всегда утрата разумной и организованной практики, утрата смыслов, а также угроза неконтролируемого насилия.
В ситуации кризиса неразличимости, — социальных и природных катаклизмов, — сообщества оказываются вовлеченными в механизм произвольного поиска жертвы. Как правило, жертву выбирают из категории удобогонимых (маргиналы, уроды, те или иные меньшинства), им вменяются стереотипные обвинения, «обезразличивающие» преступления, те, действия которые якобы и привели к кризису неразличимости, будучи направленными на самые основания культуры, фундаментальные табу. Гонительская ментальность переворачивает хронологию. Мы имеем дело с проекцией, с обнаружением причины задним числом, но одновременно и с визуализацией угрожающей перспективы. «Чтобы связать с жертвами «обезразличенность» кризиса, их обвиняют в «обезразличивающих» преступлениях. Но на самом деле они выбираются в жертвы гонений благодаря своим виктимным признакам».
Но если жертвы выбираются на основании аномальных признаков (а не на основании их реальной виновности), например, физических (или иных) недостатков, то есть по сути они являются носителями различий, инаковости, как они могут быть связаны с кризисом неразличимости? Не воплощают ли они в своей инаковости принцип дифференциации par excellence? Сама тождественность в этом случае выступает как радикальная, или атипичная, инаковость относительно внутрисистемных различий. В случае всех монстров (близнецов, уродов и меньшинств) сохраняется одна и та же логика: «обезразличенность присутствует именно как обезразличенность, но она воплощена в феномене настолько исключительном, что сам он уже образует новое различие. Репрезентированная обезразличенность в конце концов предстает как важнейшая отличенность — как отличенность чудовищного». Если мы согласимся «мыслить чудовищное исходя из обезразличивания», то мы поймем, что именно обезразличенность, то есть разрушение принципа дифференциации, становится логовом монструозного.
Понять это несложно. Если культура — это система дифференциальных промежутков, более того, это такая структура, которая конституирует себя в том числе через отличение от других культур, то, значит, различие — это одновременно и внутренний принцип и внешний, принцип границы. Именно на отличительности культуры покоится аналогичное чувство у составляющих ее индивидов. Поэтому монстр на самом деле всегда угрожает уничтожить не только отдельных членов общества, но и ту самую структуру, с помощью которой формируется и поддерживается индивидуальность, он угрожает самому принципу индивидуации, монстр — фигура всегда титаническая, или дионисийская.
Следовательно, гонимой становятся не инаковость, а радикальная инаковость. Внесистемное различие — это то различие, которое в рамках системы манифистирует тождественность, хаос, неразличимость. Внесистемное отличие принимается нами за инаковость лишь потому, что она не подчинена дифференциальному принципу самой системы, а значит, оказывается такой инаковостью, которая нарушает и размывает логику системы. «Представители виктимных категорий кажутся предрасположенными к совершению обезразличивающих преступлений. Религиозным, этническим, национальным меньшинствам никогда не ставят в вину саму их отличность — им ставят в вину то, что они не отличаются как положено, а в крайнем случае — то, что они вообще не отличаются».
Говоря проще, речь идет о двух способах различать, о двух типах различий. Первый необходимый и потому легитимный, он конституирует культуру как таковую. В отличие от второго: «признаки виктимного отбора обозначают не внутрисистемное, а внесистемное различие — то есть для системы здесь есть риск отличиться от своего собственного отличия, иначе говоря — вообще прекратить различаться, прекратить существование в качестве системы». Если культура начинает включать любую инаковость, ее логика и внутренняя организация, система дифференциальных промежутков оказываются под угрозой. Таков мир глобальной, массовой культуры, мир, в котором восторжествовала внутренняя медиация. Именно эта склонность к обезразличенности либеральной политики вызывает ужас у консервативных людей, так рьяно производящих фигуры врагов и угрожающих миру монстров.
Для наглядности рассмотрим феномен телесных недостатков, иными словами, уродливое тело, а в пределе — тело монстра. «Человеческое тело — это система анатомических различий. Дефект, даже случайный, вызывает у нас тревогу, потому что создает впечатление подрывающей системную стабильность динамики. Этот дефект сам по себе представляется угрозой для системы. Мы хотим его изолировать, но не можем: он вносит возмущение в соседние различия, которые становятся монструозными и низвергаются, сталкиваются, смешиваются вплоть до полного исчезновения. Внесистемное различие внушает ужас, потому что напоминает об истине этой системы — об ее относительности, бренности, смертности». Эту логику можно экстраполировать и на тело культуры. Монстр рождается не в топосе инаковости, а в топосе тождественного. Это не другой номос, а аномалия. Монстр обитает на границе и питается различиями.
Какой смысл в этом тезисе о тождественном и обезрзаличенном, если все равно оно репрезентируется в дискурсе инаковости? Это означает очень важную, можно даже сказать разоблачительную для нас, мысль: в сердце монструозного всегда находится козел отпущения, или, говоря прямо, за монстром стоит, ускользая от нашего узнавания, невиновный, жертва, обвиненная в затмении культурного порядка. Есть и другой феномен, вызывающий тревогу, поскольку напоминает и возвещает о фундаментальной угрозе — неразличимости в насилии, — феномен двойников, братьев и близнецов. Их социальная и физиологическая симметрия становятся означающим кризиса культурного порядка. Таким образом, из откровений (révèlation), возвещенное нам Жираром, гласит: за фигурой монстра скрывается невинная жертва или даже брат. Другой урок — различия произвольны и потенциально являются свободными, изменчивыми, а не субстанциальными. Монстр приходит только потому, что является жертвой «неудавшегося эксперимента», он желает выяснить смысл своего существования и засвидетельствовать тот факт, что виновниками его вторжения являемся мы сами.