Павел Прохоренко
Размышления о книгах Бенхамина Лабатута
БЕНХАМИН ЛАБАТУТ. КОГДА МЫ ПЕРЕСТАЛИ ПОНИМАТЬ МИР
БЕНХАМИН ЛАБАТУТ. MANIAC
Дилогию современного чилийского писателя Бенхамина Лабатута вполне можно отнести тексту на стыке байопика, theory fiction и эссеистики, то есть собственно письма.
Герои его обеих книг – ученые: математики, физики, химики. Лабатут прослеживает, как каждый из них стремился раздвинуть границы науки и познаваемого мира, стремился упорядочить так или иначе мир – пусть и на новых основаниях. Однако порядок постоянно трансформируется в хаос.
Это мог быть хаос личный, нередко приводящий к безумию или пограничному состоянию. Так, физик Пауль Эренфест, с истории которого начинается MANIAC, в 1933-м году убивает своего страдающего аутизмом сына-подростка, а затем кончает с собой. В первой книге подробно описывается пограничное состояние Вернера Гейзенберга.
Это мог быть хаос, связанный с невозможностью осмыслить какие-то научные принципы, как это было, например, с Эйнштейном, который не мог признать квантовую физику именно потому, что она нарушала известный порядок.
Но, кажется, самое главные – это хаос, который порождает этический релятивизм. Так, в «Когда мы…» в первой главе Лабатут пишет о Фрице Габере – создателе химоружия и удобрений. Первое уничтожило десятки тысяч людей, второе спасло от голода миллионы. Большая ирония – и это частый сюжет книги Лабатута – в том, что Габер сначала был вынужден бежать из гитлеровской Германии, а затем пестицид для борьбы с паразитами, в создании которого он принимал ключевое участие, стал основой для создания Циклона-Б. Завершается глава о Габере следующим: в письме жене ученый признается в том, что испытывает чувство вины за то, что «изобретенный им синтез азота нарушил равновесие в природе». Габер сокрушается, что будущее будет принадлежать не человеку, а растениям. Для Габера вся его научная работа была вопросом чисто техническим, научным. Как и для других героев книг Лабатута.
Однако помимо оппозиции порядок-хаос важнейшим концептом книги, ее героем становится концепт основы: стремление дойти до самой исходной точки. Это касается и ученых, открывавших разными путями квантовую физику (Гейзенберг, Шрёдингер). Для меня же самой уникальной кажется история математика Александра Гротендика, который прошёл путь от безусловного признания своей работы над важнейшими аспектами математики до левого активизма, борьбы с дискриминацией, анархизма, а в итоге до полного молчания, отшельничества и запрета на любые публикации и распространения своих трудов.
Гротендик в какой-то момент вышел из абстрактной науки в реальную жизни. Но то, чем он занимался в математике оказалось очень близко от мистических/паранаучных откровений. Грань, отделяющая высшую абстрактную математику от мистико-философских учений оказалась тонкой, что и привело к душевной катастрофе Гротендика. Видеть весь мир как единую систему, стремиться дойти до самой основы, исходного атома вселенной до того, что он сам назвал «Сердце сердца» — единицы в центре математической вселенной. Неслучайно глава, посвященная Гротендику, начинается с нашумевшей истории его последователя – японского математика Мотидзуки, который, вероятно, доказал ABC-гипотезу, затрагивающая основы математики.
Постоянный мотив обеих книг завязан на пристальном внимании к телесности своих героев. Для Лабатута это оказывается тесно связано с их пограничными состояниями. Он часто фокусируется на телесных особенностях, нередко амбивалентных. Так, становится важным мотив болезненной сексуальности, то подавляемой, то, наоборот, прорывающейся, или телесных выделений. Это почти всегда сопровождается либо с бесплодными попытками совершить прорыв в своей области, либо с моментом озарения. Но это может быть и просто невротическим, параноидальным состоянием, дезориентацией, дереализацией и деперсонализацией и т.д. Например, глава о Неймане в MANIAC’е начинается с описания умирающего Неймана, который уже не отдает отчета своих словах и действиях. Так хаос и порядок становятся ещё и частью телесных проявлений и связывает биологическое и метафизическое начала.
Центральная история MANIAC посвящена Джону фон Нейману – математическому гению и создателю первой компьютерной системы, которая и получила название MANIAC (Mathematical Analyzer, Numerical Integrator and Computer). С одной стороны, нам рассказывается довольно типичная история гения, однако Лабатут за этой историей успеха гения-одиночки видит системный кризис. Для Неймана, как и для Габра этические вопросы заменялись техническими. В тот порядок, к которому они хотели прийти – неважно, научному или даже мировому (как в случае с Нейманом), постоянно проникал хаос, так как их открытия действовали избирательно, то есть были доступ к ним был ограничен и подвержен регуляции со стороны государства.
Нейман даже бравировал своим этическим релятивизмом, сводя всё к математической задаче. Последняя глава истории про Неймана начинается с такого эпиграфа: «Второй задачей, которую фон Нейман поставил перед компьютером MANIAC, было создать новую форму жизни». То есть с одной стороны, Нейман где-то предвосхитил философию постантропоцена и постгуманизма, а с другой стороны, для него это было все частью очередной головоломки, сложной задачей, которую надо решить.
Уже само название MANIAC иронично обыгрывает те этические дилеммы, с которыми сталкивались герои книг Лабатута. Здесь важен мотив одержимости, маниакальное стремление к познанию и расширению границ познаваемого. При этом Лабатут не просто рассказывает биографические истории, но подробно и очень толково объясняет суть разных открытий, обращаясь к теоретической физике (много внимания уделено квантовой физике, конечно) и сложным математическим теориям. Он глубоко погружается в научные темы и, например, в деталях рассказывает об особенностях го.
Наконец, заключительной историей MANIAC’а стала история противостояния одного из ведущих игроков в го Ли Седоля и Искусственного Интеллекта. Го долгое время считалось игрой, в которой AI не может победить человека, потому что расчеты играют меньшую роль, чем в шахматах, где преимущество компьютера стало очевидным ещё в 90-е.
Лабатут подробно расписывает все пять партий, что состоялись в этом матче, подробно погружаясь в рефлексию Седоля и других игроков в го над партиями, решениями AI и реакцией его на ходы Седоля. Го, в которой интуитивный хаос – частая тактика Седоля – преобладает над сложными расчетами, оказался по силам AI. В итоге, компьютер проявил не только импровизационные навыки, но и был вовлечен в сам процесс игры подобно ребенку.
История Неймана завершается следующими его высказываниями: Компьютер нужно не собирать, а дать ему вырасти. Он должен понимать язык, уметь читать, писать и говорить. А ещё играть как ребенок». Органические метафоры применительно к компьютеру, который применил Нейман поразительным образом схожи с тезисами постгуманистов, таких, например, как Рози Брайдотти. И кажется, парадоксально и контринтуитиво, что этические вопросы для AI могут быть куда более актуальнее и важнее, чем для самых выдающихся человеческих умов.
В этом смысле книги Лабатута сближаются как с фильмом Кристофера Нолана «Оппенгеймер», так и с научной работой Сьюзен Линди «Разум в тумане войны: Наука и технологии на полях сражений». Там тоже постоянно выстраивается оппозиция «наука/технологии и этика». Первый элемент этой оппозиции на самом деле далеко не только про порядок, что кажется естественным, но чаще про хаос, катастрофу и смерть. Человеческая жизнь оказывается просто ещё одной составляющей алгоритма, который, наконец, нужно выстроить, как это пытался делать главный герой фильма Терри Гиллиам «Теорема Зеро» — тоже очень выразительное и метафоричное название.
Неслучайно и то, что все эти книги и фильм Нолана завязаны именно на ХХ веке: веке, принесшем глобальные катастрофы и глобальные прорывы. Веке, когда маниакальная страсть к открытиям и устройству прекрасного мира, сопровождалась такой же маниакальной страстью к уничтожение. Веке, до крайности деструктивном и до крайности же созидательном. Но и веке, когда мы перестали понимать мир.
Мой тг-канал о книгах и литературе